![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
облака, на летящее его таянье,
щурится, говорит: он там.
- Где? - Вон там.
Это утро на финском
взморье, сосновом, близком.
Мальчик, завёрнутый в махровое полотенце,
и полусолнце из полудетства.
Он балансирует на одной ноге
невдалеке.
Это первые затеванья
возраста: переодеванье.
Девочка на прибрежной
полосе тут как тут, -
от одного песчаного замка нежный
танец к другому, бабочки необязательный труд.
Это тельца её свеченье,
это первый укол влеченья.
День измеряется тиканьем
на мелководье мальков,
с их прозрачным и тихоньким
тиком и позвоночной извёртливостью рывков.
Это первые выпаденья
в Его владенья.
День измеряется перебираньем
ягод вечером ранним,
отрыванием звёздчатой зелени
от клубники и обнажением её белокруглой лени.
Это первые утоленья
взгляда на облако в отдаленье.
Где воздух "розоват от черепицы",
где львы крылаты, между тем как птицы
предпочитают по брусчатке пьяццы,
как немцы иль японцы, выступать;
где кошки могут плавать, стены плакать,
где солнце, золота с утра наляпать
успев и окунув в лагуну локоть
луча, решает, что пора купать, -
ты там застрял, остался, растворился,
перед кофейней в кресле развалился
и затянулся, замер, раздвоился,
уплыл колечком дыма, и - вообще
поди поймай, когда ты там повсюду -
то звонко тронешь чайную посуду
церквей, то ветром пробежишь по саду,
невозвращенец, человек в плаще,
зека в побеге, выход в зазеркалье
нашел - пускай хватаются за колья, -
исчез на перекрестке параллелей,
не оставляя на воде следа,
там обернулся ты буксиром утлым,
туч перламутром над каналом мутным,
кофейным запахом воскресным утром,
где воскресенье завтра и всегда.
В продовольственных слякоть и давка.
Из-за банки кофейной халвы
Производит осаду прилавка
грудой свертков навьюченный люд:
каждый сам себе царь и верблюд.
Сетки, сумки, авоськи, кульки,
шапки, галстуки, сбитые набок.
Запах водки, хвои и трески,
мандаринов, корицы и яблок.
Хаос лиц, и не видно тропы
в Вифлеем из-за снежной крупы.
И разносчики скромных даров
в транспорт прыгают, ломятся в двери,
исчезают в провалах дворов,
даже зная, что пусто в пещере:
ни животных, ни яслей, ни Той,
над Которою - нимб золотой.
Пустота. Но при мысли о ней
видишь вдруг как бы свет ниоткуда.
Знал бы Ирод, что чем он сильней,
тем верней, неизбежнее чудо.
Постоянство такого родства -
основной механизм Рождества.
Тои празднуют нынче везде,
что Его приближенье, сдвигая
все столы. Не потребность в звезде
пусть еще, но уж воля благая
в человеках видна издали,
и костры пастухи разожгли.
Валит снег; не дымят, но трубят
трубы кровель. Все лица, как пятна.
Ирод пьет. Бабы прячут ребят.
Кто грядет - никому непонятно:
мы не знаем примет, и сердца
могут вдруг не признать пришлеца.
Но, когда на дверном сквозняке
из тумана ночного густого
возникает фигура в платке,
и Младенца, и Духа Святого
ощущаешь в себе без стыда;
смотришь в небо и видишь - звезда.
24 декабря 1971 года.
Не отметилась я в этом году ни своей елочкой ( а она у нас нарядная
Но не поздравить своих самых лучших друзей с наступающими праздниками просто не имею никакого права.
Итак, поздравляю Вас, дорогие мои!!!! ( смеюс как известный персонаж - выразительно).
Радости Вам, улыбок, крепчайшего здоровья, успехов во всем, за чтобы Вы не брались в следующем году. Да, из прошлого в Новый год, который уже практически топчется под окнами, надо забрать все хорошее - а оно было, я уверена, и приумножить всячески в следующем году!
Люблю, целую,
Ваша Памурка.
спросонок ни имени в мире ни рядом родни
как будто продрогшее пригоршней сердце разжалось
и к зеркалу рысью но голые звезды одни
дрожат в промежутке где прежде лицо отражалось
неважно чужим что живое и жалко его
слипаются птицы в зрачках расступаются сосны
в лесу только зеркало тычет слепое жерло
наружу смотри как созвездия в нем кровеносны
так явь убеждает объекты в разлуке с собой
в пустеющем смысле стекла после птиц и растений
нулем в знаменателе сном в сердцевине самой
системы отсутствий сломав распорядок осенний
авральный архангел отбой воструби на губной
гармонике грома в искрящем зазоре контакта
обеих реальностей сердцу из двух ни в одной
не вычислить нынче чью полночь качало когда-то
отсюда вопрос на засыпку начальнику дней
в любой из действительностей где в зените десница
с гармоникой как относиться к отсутствию в ней
которому снилось бы снова но нечему сниться
к этому дню завяли
последние из цветов, которые я принёс
ты не купала их ночью в холодной ванной
не обрезала стебли, не меняла тёмную воду
они так и умерли молча, как и стояли
ложной приметой
несбывшимся воспоминанием
о том, что не началось
на нашей с тобой странице, сделанной по шаблону
всё было так красиво
но чуть под углом посмотришь –
и она уже не видна
я пытался что-то исправить, хотя бы сменить цвет фона
но проблемы, похоже,
были в исходном коде:
активные ссылки, всплывающие панели
на самом деле
не работала ни одна
будильник с утра об стенку
и через час выходишь
чёрный кофе, мятные сигареты
вид помятый, слезящиеся глаза
ломая ногти, без ложки с трудом надеваешь обувь
у метро бесноватые толпы
добравшись до эскалатора
нельзя вернуться назад
хаотичные передвижения
хронические опоздания
абстинентный синдром, бессонница
непобедимая лень
и уже вот который месяц
я не отступаю от правила:
«маленькие поражения каждый день»
к зиме нужно утепляться
моль проела мою одежду
нет уже сил разбираться,
мычать, запинаясь, в трубку
и извиняться не стоит,
смущаться, полуоторванную
пуговицу теребя
похоже, всё, что осталось
от того, каким я был прежде –
это мокрое и пустое
место внутри тебя
В середине сентября погода
Переменчива и холодна.
Небо точно занавес. Природа
Театральной нежности полна.
Каждый камень, каждая былинка,
Что раскачивается едва,
Словно персонажи Метерлинка,
Произносят странные слова:
— Я люблю, люблю и умираю...
— Погляди — душа, как воск, как дым...
— Скоро, скоро к голубому раю
Лебедями полетим...
Осенью, когда туманны взоры,
Путаница в мыслях, в сердце лед,
Сладко слушать эти разговоры,
Глядя в празелень стоячих вод.
С чуть заметным головокруженьем
Проходить по желтому ковру,
Зажигать рассеянным движеньем
Папиросу на ветру.
Надень пальто. Надень шарф.
Тебя продует. Закрой шкаф.
Когда придёшь. Когда придёшь.
Обещали дождь. Дождь.
Купи на обратном пути
хлеб. Хлеб. Вставай, уже без пяти.
Я что-то вкусненькое принесла.
Дотянем до второго числа.
Это на праздник. Зачем открыл.
Господи, что опять натворил.
Пошёл прочь. Пошёл прочь.
Мы с папочкой не спали всю ночь.
Как бегут дни. Дни. Застегни
верхнюю пуговицу. Они
толкают тебя на неверный путь.
Надо постричься. Грудь
( вся нараспашку. )
- Music:Неприкасаемые - Я Милого Узнаю По Походке
( Ну что, на старт? )
- Music:Sukachev - Napoi-menya-vodoy
В полной уверенности, что ее, кроме меня, никто не слышит.
Р.S Да, я уже в Киве. Впрочем, про отъезд и фееричный отпуск я ничего и не писала, отчетец готовится:) Значит, еще раз здравствствуйте!
- Music:Celine Dion - Gitan
я не знаю что на твоем берегу - галька песок
илистое у тебя там дно или оно каменисто
на что похожа грудь твоя твой сосок
есть ли бусы на шее твоей или монисто
я не знаю насколько глаза твои глубоки
зеленые голубые они или цвета стали
можно ли заплывать в глазах твоих за буйки
можно ли так утонуть в них чтоб не достали
я не знаю как ты обычно смотришь каков твой взгляд
нежный он или твердый или усталый
смотришь на нужные вещи или на все подряд
можешь ли ты взглянуть так чтоб сердце встало
я не знаю длины и цвета твоих волос
откуда взялась: морская ты или лесная
это не очень правильно только так повелось
что я о своих любимых почти ничего не знаю
я не знаю насколько ты высока худа
стройна или нет какая твоя походка...
только строчка из детства "чья-то потеря - моя находка"
и сразу теряют значение все эти "нет" и "да"
и синиц в звукозаписи, так
продолжается детская песня без слов,
так с профессором дружит простак,
так в морозы той жизни твердела земля,
так ты царствовал там, а не здесь,
где подсолнух трещит, и хрустит конопля,
образуя опасную смесь.
Ты ведь тоже смирился, и сердцем обмяк,
и усвоил, что выхода нет.
Года два на земле проживает хомяк,
пес – пятнадцать, ворона – сто лет.
Не продлишь, не залечишь, лишь в гугле найдешь
всякой твари отмеренный век.
Лишь Державин бессмертен и Лермонтов тож,
и Бетховен, глухой человек.
Это - сутолока, это - слепые глаза
трех щенят, несомненно, иной
мир, счастливый кустарною клеткою, за
тонкой проволокою стальной.
Рвется бурая пленка, крошится винил,
обрывается пьяный баян –
и отправить письмо – словно каплю чернил
уронить в мировой океан
пока она была дома,
исправно работали все приборы
деловито гудел холодильник
плотоядно шипели газовые конфорки
чайник приветливо верещал
лампочки зажигались сами собою
когда она ночью наощупь
шла на кухню по коридору
будто её присутствие
было главной деталью во всех вещах
если с утра уходила и к вечеру не появлялась –
уезжала в командировку, в гости к родителям –
что-нибудь непременно лопалось, разбивалось
в телефонной трубке что-то трещало
искрили электросети
звонок на входной двери заходился кашлем и хрипом
всё работало через силу, нехотя и со скрипом
всем своим поведением и неопрятным видом
напоминая мне, что её здесь нет
( я сидел в полумраке )
Что почти летел,
И вдруг запутался
В седой бороде старика.
Старый пекарь почуял запах тмина,
Что принес ветерок.
И стало ему так хорошо,
Что не мог с ним расстаться.
Но не ночевать же ветерку в бороде!
Слово есть слово.
А он обещал Очкам,
Нарисованным на окне аптеки,
Сдуть пыль, осевшую на них.
Нарисованные Очки никак не могли прочесть,
В какой банке лежат мятные лепешки.
Потрудился Ветер-Ветерок на славу.
Нарисованные Очки угостили его за это
Не половинкой половинки,
А целой и круглой лепешкой.
Только хотел Ветерок лизнуть ее,
Лепешка прыг — и покатилась.
Ветерок — за ней. ),
Лепешка скок — и спряталась
За палаткой леденцовых петушков.
Ветерок вдогонку.
Лепешка скок — за палатку
Медовых пряников.
Смотрит, пряничная лошадка в красных яблоках
Привязана к сахарному забору.
( Прыгнула в сахарное седло. )
дорогой, уважаемый, милая, но неважно
даже кто, ибо черт лица, говоря
откровенно, не вспомнить уже,
не ваш, но
и ничей верный друг вас приветствует с одного
из пяти континентов, держащегося на ковбоях.
Я любил тебя больше, чем
ангелов и самого, и поэтому дальше теперь
от тебя, чем от них обоих.
Далеко, поздно ночью, в долине, на самом дне,
в городке, занесенном снегом по ручку двери,
извиваясь ночью на простыне,
как не сказано ниже, по крайней мере,
я взбиваю подушку мычащим "ты",
за горами, которым конца и края,
в темноте всем телом твои черты
как безумное зеркало, повторяя
«Где сады мои сегодня? Где мой дом прячут?»
Отозвались все леса в бабочках прекрасных:
«Приляг, душа, здесь в тени, не трать сил напрасных!»
«Как могу в вашей тени коротать я утро,
Если сама я – тень, в которой прилечь трудно?»
Отозвался душистый луг в росяной пади:
«Коси меня золотой косой пользы ради!»
«Как же мне тебя косить на зоре росистой
Если самое косой смерть скосила быстрой?»
Отозвался и сам Бог: «Люби меня в вышних,
С радостью жду тебя здесь, нет у меня лишних!»
«Как же любить тебя с радостными речами,
Если встарь на кресте полюбила в печали?»
«Я взял тебя из мира, от луга и лога,
Чтоб не было выбора любви, кроме Бога!»
«Взял ты меня от алых маков в мрак могилы,
Где прячешь мечи, что насмерть меня убили?»
«Не прятал мечей, висят, приторочил сбоку.
Лети, моя горькая, в край небесный к Богу!»
«Как же сяду с Тобой там по правую руку,
Если лесу сказала нет, сказала лугу?»
«Утри слезы белизной моих риз, отрада,
Кликну ангелов своих, веселиться надо!»
«Как же мне веселиться и ангелам тоже,
Если смерти тебе хочу, Боже мой, Боже?»
И умолк Бог, и в глаза смотрели друг другу,
А над ним и над ней вечность течет по кругу.
